В течении двух дней услышал описание двух судеб объедененных этой темой. Не могу не поделиться.

1
<cite>Во время гражданской войны одна русская женщина с двумя малолетними детьми оказалась в городе, который сначала был во власти белой армии и попал под власть красных. Она была женой белого офицера и знала, что если ее обнаружат, она, вероятно, будет расстреляна. Она спряталась в хижине на краю города. Спускались сумерки, и вдруг стук в дверь. С замиранием сердца она подошла, открыла ее — перед ней стояла молодая женщина ее же возраста, лет двадцати пяти. “Вы такая-то?” — спросила она. “Да”. — “Вам надо немедленно уходить, вас выдали, за вами придут через несколько часов...” Мать посмотрела на своих детей и сказала: “Куда же я пойду, они далеко уйти не могут, а с ними меня сразу узнают...” И эта Наталья, чужая женщина, вдруг стала тем, что Евангелие называет ближним: то есть самым близким человеком в жизни и смерти. Она ей сказала: “Нет, вас искать не станут, я останусь здесь и назовусь вашим именем”. — “Но вас расстреляют!” — “Да, — сказала Наталья, — но у меня-то детей нет”. И мать ушла с детьми. Наталья осталась. Ранним утром, при рассвете она была расстреляна. Я близко знал и мать и двух детей, которые были приблизительно моих лет. Они мне говорили: “Поступок Натальи нам показал, что мы должны так прожить, чтобы оказаться достойными этой жертвы”. Смерть еще до срока, дар жизни, подарок своей жизни, который сделала им неизвестная им Наталья, их потряс до глубин, они всю жизнь прожили только с одной мыслью: как бы смерть Натальи не лишила мир того величия, той правды, той неописуемой духовной красоты, которая была в ее душе. Они были так потрясены, что для них началась новая жизнь.</cite>

Из книги митрополита Антония Сурожского "Беседы на Евангелие от Марка"

2
О втором человеке услышал по радио в "точке отсчета" на finam.fm: Йон Рабе, спасший 200 тысяч китайцев во время японской оккупации Нанкина. Мог поплатиться жизнью, но "всего лишь" умер в нищите, не зная, что в Китае его назвали Буддой из Нанкина и ввели премию мира в честь него.

Перепост от step3, которой я доверяю.

9:31am: Друзья, нужна наша с вами помощь
Перепост от Аси МихМех (shean):

Вкратце: болен маленький ребенок, нужны деньги для лечения в Германии. В длинном времени - очень большие, в ближайшие дни - просто большие, около 800 т.р. Но срочно, ДО 20 ДЕКАБРЯ. Если к тому времени клиника не увидит предоплату, у людей закроется виза, и они не смогут выехать на лечение.

Это Новосибирск. Подробности тут http://спастинастю.рф

Давайте поможем, кто сколько может.

UPD Группа вконтакте http://vkontakte.ru/spasti_nastyu

<cite>Трагедия с колоколом потому трагедия, что очень все близко к самому человеку: правда, колокол, хотя бы Годунов, был как бы личным явлением меди, то была просто медь, масса, а то вот эта масса представлена формой звучащей, скажем прямо, личностью, единственным в мире колоколом Годуновым, ныне обратно возвращенным в природный сплав. Но и то бы ничего, это есть в мире, бывает, даже цивилизованные народы сплавляются. Страшна в этом некая принципиальность – как равнодушие к форме личного бытия: служила медь колоколом, а теперь потребовалось, и будет подшипником. И самое страшное, когда переведешь на себя: «Ты, скажут, писатель Пришвин, сказками занимаешься, приказываем тебе писать о колхозах».</cite>

Когда били колокола. Из дневников М.М. Пришвина 1926-1932

Съездил специально на площадь Борьбы посмотреть...

И если я когда-нибудь умру — а я очень скоро умру, я знаю — умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри, но не приняв, — умру и он меня спросит: «хорошо ли тебе было ТАМ? Плохо ли тебе было?» — я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? И затмение души тоже? Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой — меньше. И на кого как действует: один смеется в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только еще начинает тошнить. А я — что я? Я много вкусил, а никакого действия, я даже ни разу как следует не рассмеялся, и меня не стошнило ни разу. Я, вкусивший в этом мире столько, что теряю счет и последовательность, — я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго действует… «Почему же ты молчишь?» — спросит меня господь, весь в синих молниях. Ну, что я ему отвечу? Так и буду: молчать, молчать…