Анатолий  Вассерман, политический консультант:

Совсем недавно мы остались без одного из виднейших деятелей не только нашей науки, но и российской культуры в целом. Академика, лауреат всех мыслимых высших премий - Сталинской, Ленинской, Нобелевской,- Виталия Лазаревича Гинзбурга. Его научные заслуги я в полной мере перечислить не берусь, в частности, потому что Виталий Лазаревич был одним из замечательнейших универсалов в физике. Он успел очень много и очень плодотворно поработать во множестве различных направлений этой обширной науки. То, что премиями в разное время оказались отмечены только три его достижения, вовсе не умоляют значения всех остальных. Несколько подробней остановлюсь только на одном его достижении, которое в значительной мере определило безопасность и нашей страны, и всего мира в течение вот уже более, чем полувека. Виталию Лазаревичу Гинзбургу и Андрею Дмитриевичу Сахарову  принадлежат два принципиальных, не столько даже физических, сколько находящихся на стыке физики и инженерного дела решения, которые позволили создать достаточно компактные для перемещения на самолетах и ракетах термоядерные бомбы. Сахаров придумал трехслойную конструкцию бомбы. Ну, т.е. с самого начала было ясно, что в центре должна находиться обычная атомная бомба, срабатывающая, так сказать, с запалом, выделяющая достаточно тепла, чтобы инициировать реакцию слияния ядер, тяжелого и сверхтяжелого водорода дейтерия трития. Сахаров предложил добавить к этому внешнюю оболочку из необогащенного урана. Мощный поток нейтронов, генерируемый и первоначальным запалом, и термоядерной реакцией, вызывает деление ядер даже не- обогащенного урана, эта оболочка нагревается, расширяется в обе стороны и наружу, и внутрь.  Таким образом, она сжимает термоядерный заряд и резко повышает эффективность его использования. Без этой оболочки, большая часть термоядерного заряда, просто разбрасывалась бы в стороны в самом начале, не успев эффективно прореагировать. Гинзбург же предложил новую рецептуру самого термоядерного заряда. В первых американских экспериментальных устройствах использовалась сжиженная смесь дейтерия  трития, но, поскольку она сжижается при температуре порядка – 250 градусов Цельсия, пришлось громоздить холодильную установку размером в добрый железнодорожный вагон. Понятно, что транспортировать такое устройство совершенно невозможно. Первые американские экспериментальные термоядерные взрывные устройства, монтировались просто на месте испытаний, при чем монтаж занимал несколько дней. Понятно, что такое применимо только в экспериментальных целях. 

Гинзбург же предложил использовать дейтерий лития. Т.е. химическое соединение тяжелого водорода с литием. Во-первых, химическое соединение водорода с металлами, твердыня при обычной температуре, во-вторых, литий под действием потоков нейтронов делится, образуя гелий и тритий. А тритий уже вместе  с дейтерием реагирует дальше, причем при делении самих ядер, лития тоже, выделяется некоторая дополнительная энергия. Т.е. литий в этой системе не балласт, а часть топлива. Благодаря этим двум решениям, уже первые советские водородные бомбы были вполне пригодны для  транспортировки самолетами и ракетами. Таким образом, было достигнуто, то равновесие и силы, которое по сей день нас всех хранит и будет хранить еще много лет, и если мы не поддадимся на очередную волну предложений о полном ядерном разоружении. Это, собственно, о физических заслугах Гинзбурга. Но есть у него перед нашей культурой заслуга, на мой взгляд, не меньшая. Он один из самых ярких и один из самых убедительных борцов с разнообразными формами вненаучных верований. Начиная с того, что принято называть лженаукой и, кончая тем, что принято называть официальной религией. Именно Гинзбург был инициатором создания в рамках Академии наук специальной комиссии по расследованию разнообразного лженаучного шарлатанства. И эта комиссия уже уберегла нас от множества разнообразных и разнобезобразных легенд, в частности, именно благодаря этой комиссии, прекратилось рекламирование, так называемых, торсионных полей. И Гинзбург был одним из серьезнейших оппонентов клерикализации нашего образования. Если человек приходит к религии под действием каких-то потрясений или каких-то личных надежд, это его право. Но если пытаются убедить в правоте религиозных воззрений, человека, не имеющего ни собственных знаний, ни собственных навыков мышления, позволяющих как-то оценить это убеждение,то, это уже, как сказано в писании: «Если кто соблазнит, хоть одного их малых сих, тому  было бы лучше, если бы ему повесили на шею мельничный жернов и кинули в пучину моря». Так вот, с моей точки зрения, проповедование религии в школе, это как раз, то самое соблазнение малых сих, о котором сам Иешуа Иосифович Давыдов, высказался столь резко. И то, что сейчас в наших школах все еще нет обязательного изучения закона Божьего, это в значительной степени заслуга Виталия Лазаревича. Более того, это заслуга не только перед обществом, но и перед религией. Напомню, что принудительное изучение закона Божьего в гимназиях 19 века привело, в конце концов, к воспитанию нескольких поколений не просто атеистов, а богоборцев, прославившихся, в конце концов, попытками силового истребления религии в 20х и начале 30х годов. Мне довелось увидеть высказывание одного из умнейших, на мой взгляд, в России религиозных проповедников - дьякона Андрея Кураева. Он сожалеет о том, что не смог общаться с Виталием Лазаревичем достаточно долго и достаточно подробно, для того, чтобы добиться его перехода в религию. С моей точки зрения, Кураев совершенно зря себя винит. Во-первых, любой ученый в пределах своей сферы исследований, бесспорно, атеист. Просто потому что, если попытаешься быть религиозным в науке, то довольно быстро придешь к тому, что, вместо поиска реальных причин, тех или иных явлений, начнешь просто говорить, что первопричина - Бог, а посему незачем вести исследования дальше. Как сказал еще Ломоносов: «Легко стать ученым, выучив всего три слова: "Бог сие сотворил" и их полагая вместо всех причин". Соответственно, если даже кто-то из ученых в быту придерживается религиозных норм или высказывает нечто религиозное по научным предметам, не связанным с его исследованиями, то, по крайней мере, в рамках своих исследований, он несомненный атеист. Но, поскольку интересы Гинзбурга охватывали практически всю природу, то я думаю, что Кураеву очень трудно было бы найти повод для внушения ему религиозных воззрений. Но мне действительно жаль, что Кураев так мало общался с Гинзбургом. Кураев, несомненно, очень умный человек, и, думаю, при достаточно долгом общении он стал бы атеистом.